?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

"А не захлебнемся ли мы в грязи, которую так усердно разводим?" М. Горький

Сегодня почитал "Несвоевременные мысли" Максима Горького о глобальном психологическом надломе России во время и после революции 1917 года. Конечно, можно сказать что и он сам в этом виноват, и что потом он стал поддакивать власти. Но его позиция в первые годы революции не может не вызывать уважения. Более того, то, что он писал тогда ценно для нас и сейчас. Всем злобствующим критикам всего и вся крайне рекомендуется почитать - это пишет не какой-нибудь монархист или православный философ. Это пишет буревестник революции. Подумайте и вы, православные кто загребает жар вашими руками и к чему это может привести.



"Мы все немножко побаиваемся критики, а самокритика — внушает нам почти
отвращение.
Оправдывать у нас любят не меньше, чем осуждать, но в этой любви к
оправданию гораздо больше заботы о себе, а не о ближнем,— в ней всегда
заметно желание оправдать свой личный будущий грех; — очень
предусмотрительно, однако — скверно.
Любимым героем русской жизни и литературы является несчастненький и
жалкий неудачник, герои — не удаются у нас; народ любит арестантов, когда
их гонят на каторгу, и очень охотно помогает сильному человеку своей среды
надеть халат и кандалы преступника.
Сильного — не любят на Руси, и отчасти поэтому сильный человек не
живуч у нас.
Не любит его жизнь, не любит литература, всячески исхищряясь запутать
крепкую волю в противоречиях, загнать ее в темный угол неразрешимого,
вообще — низвести пониже, в уровень с позорными условиями жизни, низвести и
сломать. Ищут и любят не борца, не строителя новых форм жизни, а —
праведника, который взял бы на себя гнусненькие грешки будничных людей.



Вот уже почти две недели, каждую ночь толпы людей грабят винные
погреба, напиваются, бьют друг друга бутылками по башкам, режут руки
осколками стекла и точно свиньи валяются в грязи, в крови.

Развивается воровство, растут грабежи, бесстыдники упражняются во
взяточничестве так же ловко, как делали это чиновники царской власти;
темные люди, собравшиеся вокруг Смольного, пытаются шантажировать
запуганного обывателя. Грубость представителей «правительства народных
комиссаров» вызывает общие нарекания, и они — справедливые. Разная мелкая
сошка, наслаждаясь властью, относится к гражданину как к побежденному, т.
е. так же, как относилась к нему полиция царя. Орут на всех, орут как
будочники в Конотопе или Чухломе. Все это творится от имени пролетариата» и
во имя «социальной революции», и все это является торжеством звериного
быта, развитием той азиатчины, которая гноит нас.
А где же и в чем выражается «идеализм русского рабочего», о котором
так лестно писал Карл Каутский?


Революция углубляется...
Бесшабашная демагогия людей, «углубляющих» революцию, дает свои плоды,
явно гибельные для наиболее сознательных и культурных представителей
социальных интересов рабочего класса. Уже на фабриках и заводах постепенно
начинается злая борьба чернорабочих с рабочими квалифицированными;
чернорабочие начинают утверждать, что слесари, токари, литейщики и т. д.
суть «буржуи».


Но всего больше меня и поражает, и пугает то, что революция не несет в
себе признаков духовного возрождения человека, не делает людей честнее,
прямодушнее, не повышает их самооценки и моральной оценки их труда.



Уничтожив именем пролетариата старые суды, г.г. народные комиссары
этим самым укрепили в сознании «улицы» ее право на «самосуд»,— звериное
право. И раньше, до революции, наша улица любила бить, предаваясь этому
мерзкому «спорту» с наслаждением. Нигде человека не бьют так часто, с таким
усердием и радостью, как у нас, на Руси. «Дать в морду», «под душу», «под
микитки», «под девятое ребро», «намылить шею», «накостылять затылок»,
«пустить из носу юшку» — все это наши русские милые забавы. Этим —
хвастаются. Люди слишком привыкли к тому, что их «с измала походя бьют»,—
бьют родители, хозяева, била полиция.
И вот теперь этим людям, воспитанным истязаниями, как бы дано право
свободно истязать друг друга. Они пользуются своим «правом» с явным
сладострастием, с невероятной жестокостью.
Уличные «самосуды» стали
ежедневным «бытовым явлением», и надо помнить, что каждый из них все более
и более расширяет, углубляет тупую, болезненную жестокость толпы.


Вы жалуетесь: народ разрушает промышленность!
А кто же и когда внушал ему, что промышленность есть основа культуры,
фундамент социального и государственного благополучия?
В его глазах промышленность — хитрый механизм, ловко приспособленный
для того, чтоб сдирать с потребителя семь шкур. Он не прав?


С книжного рынка почти совершенно исчезла хорошая, честная книга —
лучшее орудие просвещения. Почему исчезла,— об этом в другой раз. Нет
толковой, объективнопоучающей книги, и расплодилось множество газет,
которые изо дня в день поучают людей вражде и ненависти друг к другу,
клевещут, возятся в подлейшей грязи, ревут и скрежещут зубами, якобы
работая над решением вопроса о том — кто виноват в разрухе России?

Разумеется, каждый из спорщиков искреннейше убежден, что виноваты все
его противники, а прав только он, им поймана, в его руках трепещет та
чудесная птица, которую зовут истиной.
Сцепившись друг с другом, газеты катаются по улицам клубком ядовитых
змей, отравляя и пугая обывателя злобным шипением своим, обучая его
«свободе слова» — точнее говоря, свободе искажения правды, свободе клеветы.
«Свободное слово» постепенно становится неприличным словом. Конечно,—
«в борьбе каждый имеет право бить чем попало и куда попало»; конечно,
«политика — дело бесстыдное» и «наилучший политик — наиболее бессовестный
человек»,— но, признавая гнусную правду этой зулусской морали, какую,
все-таки, чувствуешь тоску, как мучительна тревога за молодую Русь, только
что причастившуюся даров свободы!
Какая отрава течет и брызжет со страниц той скверной бумаги, на
которой печатают газеты!


— Если мы будем только спорить друг с другом вот так враждебно, как вы
спорите, а учиться не станем,— кричит студент, надрываясь.
— Чему учиться? — сурово спрашивает солдат.— Чему ты меня можешь
научить? Знаем мы вас,— студенты всегда бунтовали. Теперь — наше время, а
вас пора долой всех, буржуазию!


Заставив пролетариат согласиться на уничтожение свободы печати, Ленин
и приспешники его узаконили этим для врагов демократии право зажимать ей
рот; грозя голодом и погромами всем, кто не согласен с деспотизмом Ленина —
Троцкого, эти «вожди» оправдывают деспотизм власти, против которого так
мучительно долго боролись все лучшие силы страны.

Вообразив себя Наполеонами от социализма, ленинцы рвут и мечут,
довершая разрушение России — русский народ заплатит за это озерами крови.


Измученный и разоренный войною народ уже заплатил за этот опыт
тысячами жизней и принужден будет заплатить десятками тысяч, что надолго
обезглавит его.
Эта неизбежная трагедия не смущает Ленина, раба догмы, и его
приспешников — его рабов. Жизнь, во всей ее сложности, не ведома Ленину, он
не знает народной массы, не жил с ней, но он — по книжкам — узнал, чем
можно поднять эту массу на дыбы, чем — всего легче — разъярить ее
инстинкты. Рабочий класс для Лениных то же, что для металлиста руда.
Возможно ли — при всех данных условиях — отлить из этой руды
социалистическое государство? По-видимому,— невозможно; однако — отчего не
попробовать? Чем рискует Ленин, если опыт не удастся?
Он работает как химик в лаборатории, с тою разницей, что химик
пользуется мертвой материей, но его работа дает ценный для жизни результат,
а Ленин работает над живым материалом и ведет к гибели революцию.
Сознательные рабочие, идущие за Лениным, должны понять, что с русским
рабочим классом проделывается безжалостный опыт, который уничтожит лучшие
силы рабочих и надолго остановит нормальное развитие русской революции.


В 1911 году, в статье о «Писателях-самоучках»2 я говорил: «Мерзости
надо обличать, и если наш мужик — зверь, надо сказать это, а если рабочий
говорит:
«Я пролетарий!» — тем же отвратительным тоном человека касты, каким
дворянин говорит:
«Я дворянин!» —
надо этого рабочего нещадно осмеять».


Сегодня «Прощеное Воскресенье»1.
По стародавнему обычаю в этот день люди просили друг У Друга прощения
во взаимных грехах против чести и достоинства человека. Это было тогда,
когда на Руси существовала совесть; когда даже темный, уездный русский
народ смутно чувствовал в душе своей тяготение к социальной справедливости,
понимаемой может быть, узко, но все-таки — понимаемой.

В наши кошмарные дни совесть издохла2. Все помнят, как русская
интеллигенция, вся, без различия партийных уродств, возмущалась
бессовестным делом Бейлиса и подлым расстрелом ленских рабочих4,
еврейскими погромами и клеветой, обвинявшей всех евреев поголовно в измене
России5. Памятно и возбуждение совести, вызванное процессом Половнева,
Ларичкина и других убийц Иоллоса, Герценштейна6.
Но вот убиты невинные и честные люди Шингарев, Кокошкин, а у наших
властей не хватает ни сил, ни совести предать убийц суду7.
Расстреляны шестеро юных студентов, ни в чем не повинных,— это подлое
дело не вызывает волнений совести в разрушенном обществе культурных людей8.
Десятками избивают «буржуев» в Севастополе, в Евпатории9,— и никто не
решается спросить творцов «социальной» революции: не являются ли они
моральными вдохновителями массовых убийств?
Издохла совесть. Чувство справедливости направлено на дело
распределения материальных благ,— смысл этого «распределения» особенно
понятен там, где нищий нищему продаст под видом хлеба еловое полено,
запеченное в тонкий слой теста. Полуголодные нищие обманывают и грабят друг
друга — этим наполнен текущий день.
И за все это — за всю грязь, кровь,
подлость и пошлость — притаившиеся враги рабочего класса возложат со
временем вину именно на рабочий класс, на его интеллигенцию, бессильную
одолеть моральный развал одичавшей массы. Где слишком много политики, там
нет места культуре, а если политика насквозь пропитана страхом перед массой
и лестью ей — как страдает этим политика советской власти — тут уже,
пожалуй, совершенно бесполезно говорит о совести, справедливости, об
уважении к человеку и обо всем другом, что политический цинизм именует
«сентиментальностью», но без чего — нельзя жить.


Конечно, мы совершаем опыт социальной революции,— занятие, весьма
утешающее маньяков этой прекрасной идеи и очень полезное для жуликов. Как
известно, одним из наиболее громких и горячо принятых к сердцу лозунгов
нашей самобытной революции явился лозунг: «Грабь награбленное!»
Грабят — изумительно, артистически; нет сомнения, что об этом процессе
самоограбления Руси история будет рассказывать с величайшим пафосом.
Грабят и продают церкви, военные музеи,— продают пушки и винтовки,
разворовывают интендантские запасы,— грабят дворцы бывших великих князей,
расхищают все, что можно расхитить, продается все, что можно продать, в
Феодосии солдаты даже людьми торгуют: привезли с Кавказа турчанок, армянок,
курдок и продают их по 25 руб. за штуку. Это очень «самобытно», и мы можем
гордиться — ничего подобного не было даже в эпоху Великой Французской
революции.


Далее в «Правде» напечатано:
«Всякая революция, в процессе своего поступательного развития,
неизбежно включает и ряд отрицательных явлений, которые неизбежно связаны с
ломкой старого, тысячелетнего государственного уклада. Молодой богатырь,
творя новую жизнь; задевает своими мускулистыми руками чужое ветхое
благополучие, и мещане, как раз те, о которых писал Горький, начинают
вопить о гибели Русского государства и культуры».
Я не могу считать «неизбежными» такие факты, как расхищение
национального имущества в Зимнем, Гатчинском и других дворцах. Я не
понимаю,— какую связь с «ломкой тысячелетнего государственного уклада»
имеет разгром Малого театра в Москве и воровство в уборной знаменитой
артистки нашей, М. Н. Ермоловой?

Не желая перечислять известные акты бессмысленных погромов и грабежей,
я утверждаю, что ответственность за этот позор, творимый хулиганами, падает
и на пролетариат, очевидно бессильный истребить хулиганство в своей среде.


Окаянная война истребила десятки тысяч лучших рабочих, заменив их у
станков людьми, которые шли работать «на оборону» для того, чтоб избежать
воинской повинности. Все это люди, чуждые пролетарской психологии,
политически не развитые, бессознательные и лишенные естественного для
пролетария тяготения к творчеству новой культуры,— они озабочены только
мещанским желанием устроить свое личное благополучие как можно скорей и во
что бы то ни стадо. Это люди, органически неспособные принять и воплощать в
жизнь идеи чистого социализма.
И вот, остаток рабочей интеллигенции, не истребленный войною и
междоусобицей, очутился в тесном окружении массы, людей психологически
чужих, людей, которые говорят на языке пролетария, но не умеют чувствовать
попролетарски, людей, чьи настроения, желания и действия обрекают лучший,
верхний слой рабочего класса на позор и уничтожение.
Раздраженные инстинкты этой темной массы нашли выразителей своего
зоологического анархизма, и эти вожди взбунтовавшихся мещан ныне, как мы
видим, проводят в жизнь нищенские идеи Прудона, но не Маркса, развивают
Пугачевщину, а не социализм и всячески пропагандируют всеобщее равнение на
моральную и материальную бедность.



Г. г. народные комиссары совершенно не понимают того факта, что когда
они возглашают лозунги «социальной» революции — духовно и физически
измученный народ переводит эти лозунги на свой язык несколькими краткими
словами:
— Громи, грабь, разрушай...
И разрушает редкие гнезда сельскохозяйственной культуры в России,
разрушает города Персии, ее виноградники, фруктовые сады, даже оросительную
систему, разрушают все и всюду.
А когда народные комиссары слишком красноречиво и панически кричат о
необходимости борьбы с «буржуем», темная масса понимает это как прямой
призыв к убийствам, что она доказала.
Говоря, что народные комиссары «не понимают», какое эхо будят в народе
их истерические вопли о назревающей контрреволюции, я сознательно делаю
допущение, несколько объясняющее безумный образ их действий, но отнюдь не
оправдываю их. Если они влезли в «правительство», они должны знать, кем и
при каких условиях они управляют.
Народ изболел, исстрадался, измучен неописуемо, полон чувства мести,
злобы, ненависти, и эти чувства все растут, соответственно силе своей
организуя волю народа.



И эти-то добродушные, задерганные, измученные люди зверски добивали
раненых юнкеров, раскалывая им черепа прикладами, и эти же солдаты, видя,
что в одном из переулков толпа громит магазин, дали по толпе три залпа,
оставив на месте до двадцати убитых и раненых погромщиков. А затем помогли
хозяевам магазина забить досками взломанные двери и выбитые окна.
Ужасны эти люди, одинаково легко способные на подвиги
самопожертвования и бескорыстия, на бесстыдные преступления и гнусные
насилия. Ненавидишь их и жалеешь всей душой и чувствуешь, что нет у тебя
сил понять тление и вспышки темной души твоего народа.


promo ycnokoutellb december 12, 2012 09:19 397
Buy for 50 tokens
Конституция РФ - это высший нормативный правовой акт Российской Федерации, который призван установить царство закона в обществе. Однако в умелых руках хитрых толкователей, она превращается в дубину для расправы с неугодными. Так одним из самых распространенных аргументов в полемике между верующими…

Comments

( 8 успокоились — успокоиться )
lisenok_randy
May. 4th, 2011 05:32 pm (UTC)
Не совсем в тему, но...
У Солженицина, в "Архипелаг ГУЛАГ" есть история про визит "буревестника", если не ошибаюсь, на Соловки.
После того, как ему начальство показало много туфты, некий подросток, из числа заключенных, подошел к нему и сказал, что если ему дадут возможность, он расскажет как тут всё на самом деле.
Возможность дали, Горький уехал в слезах, пообещав, что "об этом узнает весь мир".
Подростка расстрелили сразу после отъезда писателя, рассказал ли он всему миру или нет - судите сами.
ycnokoutellb
May. 4th, 2011 06:45 pm (UTC)
Re: Не совсем в тему, но...
Да я читал правда у другого автора. Это тоже в тему - наверное о том, как человек ломается...
marfanikolaevna
May. 4th, 2011 06:27 pm (UTC)
Мысли, конечно, замечательные. Жаль только, что Горький в 1924 году в очерке "В. И. Ленин" откажется от них: "Так я думал тогда, и так ошибался"
ycnokoutellb
May. 4th, 2011 06:46 pm (UTC)
Тогда и Патриарх признал большевиков, хотя насколько я помню он не писал что ошибался.
marfanikolaevna
May. 4th, 2011 06:59 pm (UTC)
Страшное время. Тяжело шагать не в ногу, когда все в ногу. Лучше бы Горький оставался на Капри. Хотя и там оставаться не мог, нужно было оправдывать звание пролетарского писателя.
priest_nikolay
May. 4th, 2011 07:51 pm (UTC)
Вещь. Спасибо. Сейчас читаю прекрасную книгу дневников русской девочки Нины Луговской и атмосфера ужаса местами очень похожа с тем, что описывает Горький.

«Странные дела творятся в России. Голод, людоедство… Многое рассказывают приезжие из провинции. Рассказывают, что не успевают трупы убирать по улицам, что провинциальные города полны голодающими, оборванными крестьянами. Всюду ужасное воровство и бандитизм. А Украина? Хлебная, раздольная Украина… Что сталось с ней? Ее не узнаешь теперь. Это вымершая, безмолвная степь. Не видно золотой высокой ржи и волосатой пшеницы, не колышатся от ветра их тяжелеющие колосья. Степь поросла бурьяном. Не видно на ней обширных и веселых деревень с их беленькими украинскими хатками, не слышно звучных украинских песен. Там и сям виднеются вымершие, пустые деревни. Украина разбежалась. Упорно и безостановочно стекаются беженцы в крупные города. Не раз их гнали обратно, целыми длинными составами туда – на верную смерть. Но борьба за существование брала верх, люди умирали на железнодорожных вокзалах, поездах и все же добирались до Москвы. Но как же Украина? О, большевики предупредили и это несчастье. Те незначительные участки земли, засеянные весною, убираются Красной армией, посланной туда специально для этой цели.»

«Все магазины Москвы делятся на несколько разрядов. Коммерческие магазины, в которых есть очень много всяких продуктов, отпускающихся всем желающим. В этих магазинах всегда чувствуется оживление: у прилавков толпятся разукрашенные и намазанные, нарядно одетые барыни, так называемая советская аристократия (по секрету, конечно), состоящая в большинстве случаев из евреек, жен коммунистов и ответственных работников. Здесь совсем нет простого люда, и большие помещения магазинов пропитаны запахом разнообразных духов"...
evgenivs
May. 5th, 2011 09:39 am (UTC)
Не понимаю, как мог впоследствии Горький так ссучиться. Плохо ему, что ли, за границей жилось?
innaleskova
May. 5th, 2011 06:52 pm (UTC)
То, о чём писал Горький - проявление "самонадеянного материализма" и сопутствующего ему атеизма, уплощавших души и сознание не только людей обычных, но даже таких, как Горький.
Лет десять назад вышла книга академика Раушенбаха "Праздные мысли". Одна из мыслей посвящена атеизму: «К концу XX века стала очевидной несостоятельность «самонадеянного» материализма. Не странно ли, что к этой мысли первыми пришли представители точного знания? Пытаясь аналитическими методами познать Вселенную, некоторые физики почувствовали невозможность объяснения её только с точки зрения материализма. Я так же считаю, что материализм, который учит, что материя первична, а всё остальное вторично — чепуха. Ген, носитель наследственной информации, материален, но сама она не объяснима с материалистических позиций. А что важнее — информация или её носитель? Следовательно, в мире объективно существует то, что нематериально».
( 8 успокоились — успокоиться )

Чоткие сайты - пропиарь их!

Тэги, тысячи их!

Текущий месяц

November 2018
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 
Powered by LiveJournal.com